А это было летом, 18-й год...
Убили Мишу в Питере с нагана.
На сходке порешили отомстить за него
Ребята загорелые с Лимана.
Майданьщик, молдаван и толстая Кармэн,
Что первая барыга на Привозе,
14 мокрушников с собою взял Семен,
Горячий был народ на паровозе.
Уже, чух-чух, пары, кондуктор дал свисток,
Прощальный поцелуй - стакан горилки.
С Одессы-мамы с моря дунет вей-ветерок,
До самой петроградской пересылки.
Начальник посетил шикарный наш вагон,
Просил, чудак, навязчиво билеты,
Пришлось ему в Раздельной предложить выйти вон,
Слегка качнув у носа пистолетом.
И всю дорогу щеки помидором надув,
Шманали фараончики по крышам,
Шестерок Сема сбросил под откос на ходу
И в тамбуп покурить устало вышел.
Там женщина стояала двадцати пяти лет
И слабо отбивалась от кого-то,
Дешевый фраер в кепке мял на ней туалет,
И Сема чуть прибавил оборотов.
- Я вижу вас на рейде возле женщины, граф,
Стояли вы как флагман под парами,
Советую на задний ход включить телеграф,
Чтоб не было эксцессов между нами.
Чуть спортив воздух, фраер как иллюзионист,
Под стук колес моментом испарился.
Спасенная дрожала как осиновый лист,
И Сема с чувством долга удалился.
И вот на горизонте царскосельский вокзал,
Встречает урка с мясом пирожками.
Семен такую речь задвинул, что зажурчал
Весь паровоз горючими слезами.
Чуть стиснув зубы, на перон вразвалку сошла,
Как на берег красавица-Одесса,
Блеснула в Петроград ее морская душа
И вздрогнули со страху райсобесы.
На Невском у Пассажа, там, где деньги рекой,
К ним на фаэтоне двое подскочили,
Но толстая Кармен достала первой свой "кольт"
И над столами в морге свет включили.
На улице Гороховой ажиотаж -
Урицкий всю Чека вооружает,
Все потому, что в Питер в свой гастрольный вояж
С Одессы-мамы урки приезжают.